А поговорить?

На сцене стол, за столом человек читает газету. Звучит дверной звонок. Человек откладывает газету, бежит открывать.
— Иду, иду!
Открывает импровизированную дверь, сам же входит через неё уже с бутылкой водки.
— О-о, пан Манзи, ну наконец-то! – сам себя обнимает: — Как поживаете!
— Благодарю, Вас, пан Суш, великолепно, Вы позволите?
— Безусловно! Такой приятный сюрприз! Прошу к столу, прошу.
Пан Манзи (он же пан Суш) садится за стол. Перед ним уже два стакана. Пересаживается напротив, откупоривает, разливает всё содержимое по стаканам.
— Ваше здоровье, пан Манзи! – выпивает залпом.
Пересаживается на место пана Манзи:
— Ваше здоровье, пан Суш! – выпивает второй стакан, встаёт, — Благодарю за приятный вечер, однако пора откланяться.
Пан Манзи скрывается за дверью. Возвращается, неловко садится за стол, становиться паном Сушем:
— Как? А… а поговорить?!
Падает.
Занавес.
Овации. Зал встаёт:
— Браво! Бис! Бис!!!
Появляется конферансье:
— Дамы и господа! Мини спектакль в одном действии закончен! – заглядывает за занавес, (оттуда слышится ворочание и нечленораздельные звуки) оборачивается к зрителям: — На сегодня всё. Завтра в это же время…, — снова заглядывает за кулису: — Послезавтра в это же время мы ждём вас! Благодарим за внимание.
Кланяется.
Восторженные зрители покидают театр.

Комментариев: 12

Кошка.

Она распласталась на мне как морская звезда. Её голова, увенчанная белокурыми локонами, постанывая, тёрлась о мою грудь, ручки гладили шею и лицо. Я лежал «постройке смирно».
«Чёрт! Неужели опять? Неужели опять это случится!?».
Она как будто услышала мои мысли. Подняла ко мне игривое личико:
— Что-то не так? – лукавые глаза пытались поймать мой взгляд: — Ты такой…
— Какой?
— Напряжённый, — зрачки  заблестели, ротик похотливо улыбнулся, на щёчках мелькнули ямочки.
«А может, на этот раз я успею?».
Она обхватила  мою шею и притянулась к лицу. Впилась в губы:
— Мой! Мой!
«Всё к чёрту!!!».
Резко переворачиваюсь на неё.
— Ах! Урр-р-р…
Подо мной маленький пушистый комочек лижет мне нос шершавым языком. Трётся мохнатыми ушками о мои щёки, коготки нежно тыкают мою грудь.
— Урр-р-р… Урр-р-р..
Откидываюсь на спину. Она тут же устраивается на мне. Зелёные маячки блаженно жмурятся, лапки сжимают и разжимают пальчики с розовыми подушечками.
— Всё, — устало выдыхаю я: — Спать.
Выключаю лампу. Она перебирается в ноги. Слышно как начинает вылизываться, не переставая мурлыкать.
— Урр-рр-р…


Утром разбудил будильник. Она открыла карие глаза, откинула с лица локоны.
— Ой! Мне пора!
Выпрыгивает из-под одеяла в тапочки, в мою рубашку.
— Бли-ин, я опаздываю…
Делаю вид что сплю. Слышу звук льющейся воды, шуршание одежды. Наклоняется ко мне. Целует в  щёку:
— До вечера, — в волосы: — Мой.
Слышу, как захлопывается дверь.
«Ладно. Вечером попробую ещё раз».

Комментариев: 59

Плющ.

Он сидел напротив меня в ореховом кресле, закинув нога на ногу, одетый в махровый засаленный халат. Небритая помятая физиономия выпускала струйки табачного дыма папиросы, которая жила в его левой руке, на картины Матисса и Гутмана, покрывавшие стены. Правой он звучно почесал волосатые яйца, задрав полы халата и продолжил:
— Для неограниченного употребления Запад позволил только алкоголь и табак. Мы сейчас гораздо больше тратим на напитки и табак, чем на образование. Это, конечно, не удивительно. Стремление бежать от своей самости и окружения присутствует почти в каждом почти постоянно. Позыв сделать что-то для молодых силен только в родителях, да и в тех – лишь те несколько лет, пока их дети ходят в школу. В равной степени не удивительно сегодняшнее отношение к напиткам и табаку. Несмотря на растущую армию безнадежных алкоголиков, несмотря на сотни тысяч людей, которых ежегодно увечат или убивают пьяные водители, популярные комики по-прежнему острят по поводу алкоголя и приверженных ему. И, несмотря на свидетельства, связывающие сигареты с раком легких, практически все расценивают курение табака как явление едва ли менее нормальное и естественное, чем прием пищи. С точки зрения рационального утилитариста, это может показаться странным. Для историка же это – именно то, чего следовало ожидать. Твердое убеждение в материальной реальности Ада никогда не отвращало средневековых христиан от того, к чему побуждали их амбиции, похоть или алчность. Рак легких, дорожные происшествия и миллионы несчастных и плодящих несчастье алкоголиков – факты, еще более бесспорные, нежели факт существования Инферно во времена Данте. Но все эти факты далеки и несущественны по сравнению с близким, ощущаемым фактом стремления – здесь и сейчас – к освобождению или успокоению, к тому, чтобы выпить и покурить.
— Раз уж ты заговорил о религии. К алкоголю разные конфессии...
Он поводил поднятым указательным пальцем в воздухе. Веки прикрыли мутные пожелтевшие глаза:
— Питие не может быть освящено, если не считать тех религий, которые не придавали большого значения благопристойности. Поклонение Дионису или кельтскому богу пива было делом громким и безобразным.
— Но христианство...
— Обряды христианства несовместимы даже с религиозным опьянением. Это не приносит вреда производителям крепких напитков, но очень плохо для христианства. Не счесть числа тем личностям, которые желают самотрансценденции и желали бы обрести её в церкви. Но, увы – «голодная паства глядит вверх и некормлена.» Они принимают участие в обрядах, они слушают проповеди, они повторяют молитвы, но их жажда остается неутолённой.
Он жестом показал налить ему. Я налил. Вялая ладонь цепко обхватила стакан.
— Разочарованные, они обращаются к бутылке. По крайней мере, ненадолго каким-то образом это срабатывает. Церковь по-прежнему может посещаться, но это – не больше, чем Музыкальный Банк из батлеровского «Егдин». Бог по-прежнему может признаваться, но Он – Бог только на вербальном уровне, только в строго пиквикианском смысле.
Скривя гримасу, выражающую полное отвращение, он посмотрел на содержимое стакана, обречённо вздохнул и залпом осушил его. Поморщился.
— Э — э...
Он уставился на меня. Осознав, кто я, завершил поток:
— Действительный объект поклонения – бутылка, а единственный религиозный опыт – то состояние ничем не сдерживаемой и воинственной эйфории, которое следует за проглатыванием третьего коктейля. А теперь..., — стакан выпал из руки на персидский ковёр: — Пошёл на… уй отсюда!
Я закрыл блокнот, спрятал в карман карандаш и молча вышел из кабинета.
Я закончил книгу.

 


 

Комментариев: 19

Паст континион.

     Мне было лет пять, сестрёнке семь. Родители, обрядившись в выходные костюмы, потащили нас на лекцию. Если не изменяет память о жизни и творчестве какого-то поэта. Просто потому что лекция заканчивалась поздно, а оставить нас было не с кем.
      Перед входом в заветное здание мама отвела нас в сторону и строго настрого наказала сидеть смирно, не баловаться, чтобы не было за нас стыдно и чтобы не отвлекать великомудрого докладчика. Иначе говоря, если существовал ад, нам предстояло там побывать. Что может быть ужаснее для маленьких детей, чем сидеть неподвижно в битком набитом зале без движения под монотонное и непонятное разуму бормотание. Мы пообещали. Мы держались, как могли. Разумеется шпыняли друг друга, скрипя зубами, не отрывая глаз от сцены. Казалось, что лектор всё время сурово и недовольно смотрит на нас. Через два часа раздались овации. Как обречённые мы вышли в коридор, ожидая получить нагоняй за своё несносное поведение. И тут мы увидели лектора. Он шёл прямо к нам сверкая глазами. Дальше произошло неожиданное. Он оживлённо затряс руки папе и маме и сердечно поблагодарил их за таких удивительных детей. Лицо его озарилось восхищённой улыбкой и он огласил, что так внимательно его ещё никто и никогда не слушал. Рты наши непроизвольно открылись, а глаза, как писали классики «раскрылись до пределов, дозволенных природой». И все счастливые отправились домой. Родители счастливые и гордые за своё потомство, мы счастливые, что наконец-то всё закончилось, а лектор счастливый  за свой талант декламатора, которым он смог очаровать даже таких малышей как мы.

Комментариев: 27

«Мёртвые души».

— Русская литература, русская литература… — Пибоди наполнил свой стакан и присел за круглый столик к друзьям: — А что русская литература?
— Что?
— Что, что. Вслушайтесь: «Война и мир», «Преступление и наказание», «Отцы и дети». Никакой фантазии.
— А «Нос»? – Чичер выпустил колечко сизого сигарного дыма.
— Что нос?
— Рассказ про чувака, от которого сбежал его нос. Нет, вы представляете, джентльмены, чувак просыпается, а носа нет. Убежал!
— Нос, умеющий бегать? Фентези?
— Представьте классика!
Тут приоткрыл уже осоловелые глаза захмелевший Финч:
— Нет. На «Нос» никто не пойдёт. «…уй!». Просыпается чувак, желательно чёрный, лузер каких свет не видел, а …уя нет. Убежал! Полиция штата и федеральные агенты бросаются на поиски …уя. …уй обходит все препоны, преодолевает все препятствия, которые ему чинят злодеи и возвращается к хозяину с чёрной сумкой, набитой долларами. Хэппи энд.
— Ну, нет, братец, проснись. Уорхолла и Гадара нет, шестидесятые остались в прошлом столетии, двухтысячные на дворе. Теперь «Лолитой» никого не удивишь, а… уем тем более.
— Кстати, вы в курсе, что мне заявил этот русский студентик?
— Тот, который две недели обивает порог нашей студии?
— Да.
— И что?
— Что Набоков это русский писатель! Нет, вы представляете наглость!
Пибоди подбросил кубик льда в скотч.
— Нет, раз уж мы решили запускать русскую классику, я за «Мёртвые души».
— Название не плохое. Ужастик?
— Как сказать…  Для русских скорее комедия. Мужик ездит по стране и всяческими способами скупает списки мёртвых рабов, переводя их на свой баланс, номинально становится крупным рабовладельцем. Можно вполне перенести сюжет в Штаты, Юг перед гражданской войной.
— Интересно. А кто автор?
— Тот же, кто написал «Нос».
— «…уй»? Годится! Мне нравится этот парень! Проблем с правами не будет? Сколько он возьмёт?
— Не будет. Он умер.
— А..?
— Бездетным.
— Отлично! Вот и утрём нос этим Метро, Голдвину и Майеру! Снимем наше русское кино. За «Мёртвые души»!
— За «Мёртвые души»!

Комментариев: 21

«Война и мир».

На афише было написано:
«Война и мир» моноспектакль в одном действии по мотивам романа Л. Н. Толстого.
Начало в 19.00.
Жителей Пура не часто жаловали проезжие труппы, поэтому на постановку русской классики ожидался аншлаг.
— Месье Жюст, посмотрите-ка на ложу. Сам бургомистр с супругой пожаловали, — обратил внимание месье Жюста месье Ламбар, усаживаясь на своё место в третьем ряду.
— Да-да. Я вижу рядом начальник жандармерии и судья Ферье, — ответил месье Жюст, усаживаясь рядом с месье Ламбаром.
— Любопытно, всё-таки, коллега, моноспектакль по роману в котором более пятисот персонажей.
— И всего в одном действии. Этак мы успеем ещё заскочить к Любену на бокальчик провансальского.
— Безусловно, тем более, что он сам здесь со всем семейством. Однако, кажется, начинается.
Оба были театральными критиками, хотя и служили в разных изданиях. Они с предвкушением нацепили пенсне на свои носы, поудобнее устраиваясь в неудобных креслах.
Свет погас. Рампы осветили расступающиеся кулисы. Шум аплодисментов смолк, взорам зрителей предстала огромная двуспальная кровать, в которой, судя по некоторым признакам, кто то спал. В течение получаса атмосферу наполняли звуки храпа, постанывания и причмокивания. Наконец спящий человек проснулся, с большим трудом сел на кровати и довольно долго шарил ногами в поисках, как выяснилось, тапочек. Пожилой мужчина с помятым лицом, с явными признаками подагры медленно прошёл в левую часть сцены. Он включил радио. Неожиданно громко заиграла «Марсельеза». Первым постройке смирно встал бургомистр, его примеру последовал весь зал.
— Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног…
Тем временем действие продолжалось. Старик оделся, приготовил себе яичницу с сыром, съел её, запивая вином (позднее знатоки опознали «Кальвадос»). Не спеша оделся в клетчатый костюм, галстук, заткнул в карман красный платок. Также не спеша подошёл к радио, выключил его. «Марсельеза» оборвалась на начале двенадцатого повтора. Зрители, стараясь не шуметь, садились, в темноте оглядываясь друг на друга.
— Уф! Однако, — констатировал шёпотом месьё Ламбар, водворяясь в кресло и вытирая взмокший лоб.
Старик  подошёл к двери, надел шляпу, взял в руки портфель. Он толкнул дверь и вошёл в неё. Свет софитов мгновенно переключился на вторую половину сцены, посредине стоял унитаз, на который тут же стянув штаны, уселся герой.
Месье Жюст наклонился к уху месье Ламбара:
— Теперь понятно, почему он не переодел тапки.
— Угу.
Далее клетчатый человек с неимоверным напряжением начал тужиться. Обхватив руками кафельное седло он буквально вдавливал себя в унитаз. Покрасневшие глаза выкатились, сомкнувшиеся зубы скрежетали: «ы-ы-ы-ы-ы!», «м-м-м-м!». Пот ручьями покатил с измученного лица.
— Это, похоже, война, — заметил месье Ламбар.
Минут  двадцать длились всевозможные чревовещания, после чего раздались звуки, услыхав которые, мадам Кларан в третий раз пожалела, что привела своих учеников в театр, в качестве факультатива по литературе.
— Вы тоже чувствуете этот запах, месье Ламбар?
— И Вы называете ЭТО запахом?
Обессиленный, но удовлетворённый старик достал из портфеля блокнот, что то долго в него записывал, положил обратно в портфель, ловко подтёрся, основательно натянул штаны, вышел в дверь, снова очутившись в спальне. Тут он разоблачился, залез под одеяло, и вскоре послышались уже знакомые храп и причмокивания.
— А вот, похоже, и мир.
 Одновременно с потухающими софитами закрылся занавес. Зажегся свет в зале.
Первым опять поднялся бургомистр, теперь для того, чтобы покинуть театр. Остальная публика, перешептываясь, направилась к выходу.
— Мда… — поглаживая бородку, заметил месье Ламбар, когда они шли по вечерней улице: — Патриотическая вещица.
— Оригинальная трактовка. Однако, как Вы полагаете, Любен не переменил своего намерения угощать сегодня в свете столь эмоционального потрясения русской классикой?
— Искренне надеюсь, что нет. Ы-ы-ы-ы!

Комментариев: 26

Маска.

Какие мы все умные, рассудительные, творческие, благородные, мудрые не по возрасту, любвеобильные и просто хорошие, когда пишем в своих виртуальных дневниках всё, что лезет на ум, имеем наглость комментировать и давать советы космических масштабов незнакомым людям, разглагольствовать о ерунде. Прячась за аватарами и псевдонимами, смело общаемся с «друзьями», которых в глаза не видели, а случись встретиться воочию, поди, посмотрим друг другу в физиономии и поговорить будет не о чем.
Понятное дело дневник есть дневник. В него пишешь то, что не скажешь вслух. То, что волнует. Но вот парадокс. Самое сокровенное для человека ведущего дневник – это дневник. Обычно его прячут в тайное место, недоступное постороннему глазу. А тут нате, ешьте. Вся планета при желании имеет возможность рыться в наших открытых карманах. Тут есть всё, на любой вкус. Сопливые ромео и джульетты, доморощенные писаки и рифмоплёты, претендующие на лавры, озабоченные онанисты, прячущиеся под маской крутых ковбоев, действительно одинокие люди, ищущие общения, недоросли, возомнившие себя философами нового тысячелетия несут ахинею о смысле жизни, которую сами толком не видели, просто скучающие личности. Да, подобный паноптикум редко где увидишь. В итоге всё сводится к одному: сколько ртов, столько и мнений. И хорошо, что рты, схожие во мнениях могут найти друг друга, чтобы испражниться друг на дружку вдоволь. Покемоны, тролли, фибариты, упыри и прочая нечисть, кто имеет право ограничивать ваше пространство в ваших дневниках? Это пиши, это не пиши, потому что это бред и неинтересно. Не интересно, не читай. Переключи канал. Читай что интересно. Все пишем в первую очередь для себя, о себе.
Всё.
Я кончил.
Улетаю в астрал,
Здесь достаточно насрал.

Комментариев: 32

«Синенький скромный платочек…».

Пан Дробек двигался по бульвару не спеша ленивой походкой, насвистывая «Синенький скромный платочек». Глаза сверкали блаженством, на брюхе из кармана жилетки болталась цепочка для часов, руки, засунутые в карманы брюк, выдавали хорошее настроение. Четверть часа назад закончился его рабочий день. Он покинул контору и окунулся в жёлтый осенний город.
— О, пан Дробек! Добрый вечер.
— Моё почтение, доктор Фут
c. Какая у Вас омерзительная рожа. Опять пили весь день?
— Да – да. Представляете, стошнило прямо на пациентку. Смешной конфуз, хе-хе.
— Приятного вечера.
«Синенький скромный платочек…».
— Мадам Верески! Чудесно выглядите! Это юная пани Ваша внучка?
— Здравствуйте, пан Дробек. Это пани Юля, моя племянница. Приехала учиться в нашем университете.
— А-а. Такая же проститутка, как и Вы? Вы позволите Вам вдуть, пани Юля?
— Что Вы, пан Дробек! Юле всего девятнадцать. А как себя чувствует Ваша супруга?
— Благодарю Вас, надеюсь что великолепно! Она благополучно скончалась четыре года назад. Что ж, всего наилучшего, дамы.
— Всего хорошего. Юля, сделай книксен пану.
«Падал с опущенных плеч…».
— Хо-хо! Матти! Старый пропидар! Дай обниму тебя, вонючий мудозвон! Когда отдашь мне двести крон?
— Ну, что Вы, пан Дробек. Завтра всенепременно. Вот жду с минуты на минуту перевода из штатов. Карточный долг – долг чести, я всенепременно…
— Ладно, пошёл в жопу, Матти. Собирай жёлуди.
«Ты говорила, что не забудешь…».
У газетного киоска он остановился:
— Вечер добрый, пани Ляля. Ну, что там пишет четвёртая власть?
— Как всегда, — вздохнула Ляля, принимая в декольте два пенни от Дробека, который уже листал «Обозрение».
— Хм, интересно, что вы напишите завтра, суки…
— Что?
— Шикарные сиськи, говорю, у тебя Ляля, — он бросил газету в стоявшую рядом урну и пошёл прочь, ускоряя шаг.
— Спасибо, пан.
Больше он ни с кем не разговаривал. Только отвечал молчаливым кивком на встречные приветствия.
Дома он скинул туфли, пиджак, оценил себя у зеркала: «Потолстел, обрюзг». Прошёл в кабинет и устало шлёпнулся в большое кресло у письменного стола. За окном начало смеркаться, фонарщики неторопливо приступали к работе.  Дробек вздохнул,  нехотя выдвинул ящик стола, извлёк заряженный револьвер. Приставил к виску, взвёл курок. А вдруг опять будет осечка?
«Ласковых радостных встреч». 


— Синенький скромный платочек.mp3


Комментариев: 21

Антрепренёры.

— Мороз, мать его.
— Эх, Ленинград, Петербург, Петроградище. Марсово пастбище, зимнее кладбище…
— Ну, и где эта каракатица? Сколько её можно ждать?
— Вон она. Бежит.
— Ага, на полусогнутых.
— Привет, мальчики.
— Чего так долго?
— Батя на хвост упал. Еле оторвалась.
— Ладно. Принесла?
— Конечно! Держи.
— Ого. Молодец. Дай поцелую.
— Отвали. Спасибо скажи сначала.
— Спасибо.
— Ну, вы всё или ещё может разляжетесь здесь в подъезде, а я на стрёму встану?
— Не психуй. Нормально.
— Всё. Повторим ещё раз.
— Значится так. Ты с Жанной заходите первые. Встаёте к стойке. Я захожу через две минуты с игрушкой, нейтрализую охранника. Тут начинаем действовать. Что произойдёт дальше неизвестно. На всё про всё у нас будет минуты четыре. Уложимся?
— Мы репетировали два грёбаных месяца. Мы с Жанной можем проделать это с завязанными глазами и уложиться в норматив.
— О кей. Переодеваемся.
— Блин, что-то мне страшно.
— Не ссы. Не позорься перед барышней.
— Я сама сейчас обделаюсь.
— Всё будет нормально.
— Ну, готовы?
— Дай зеркало. Нормально?
— Пойдёт.
— Без двух шесть. Пора.
— С богом. Пошли!

— Который раз смотрю эту запись и не могу врубиться, зачем они это делают. Это что, новая волна? Неформальное движение? Или дети с жиру бесятся?
— Нет, капитан, это другое.
— Третий эпизод за полгода. Действуют слаженно, быстро. Четыре минуты, ни больше, ни меньше.
— Профессионалы. Перед актом они тщательно изучают объект и наверняка не раз были там. Мы их вычислим. Только тебе придётся просмотреть всё наблюдение за последние два месяца.
— Ну конечно…
— А что говорит хозяин бара?
— Ничего не говорит. Орёт. Я могу его понять. В шесть часов вечера в центре Петербурга в бар битком набитый народу, желающему культурно расслабиться, заваливаются Арлекин с Коломбиной, влезают на стойку и несут какую-то чушь о незабываемом представлении, которое состоится через две минуты. И через две минуты врывается Пьеро с плюшевой обезьяной и ведром красной краски. Обливает остолбеневшего охранника и присоединяется к своим подручным. На барной стойке эти трое, не считая обезьяны, разыгрывают спектакль длительностью сто восемь секунд, кланяются и исчезают в дверях, оставив визитку с изображением дамских панталон и надписью «АНТРЕПРЕНЁРЫ». Охранник плачет, посетители визжат, овации, бис, все выбегают, не заплатив за выпивку. Ну, ты сам всё видел на записи. Охраннику колют успокоительное, хозяин матерится и подсчитывает убытки.
— Да уж…
— А по сути, что мы можем им предъявить? Хулиганство? Нарушение общественного порядка?
— Ты знаешь, а мне эти ребята нравятся.
— Серьёзно?
— Ты не торопись особо с записями видеонаблюдения.
— Хм. Как скажешь, шеф. Моё дело солдатское.
— Интересно, что они придумают в следующий раз…

Комментариев: 31

Саша и Маша.

Александр Палыч опустил газету и посмотрел на жену поверх очков:
— Слушай, Маша…
— А? — Мария Васильевна не оторвалась от вязания.
— А сколько мы с тобой женаты?
— Это ты женат, а я замужем.
«Тьфу ты,- подумал Александр Палыч, — сорок восемь лет живём, а она в своём курином репертуаре. Ты ей слово, она тебе два. Стоп!» Он, оказывается, сам помнит.
— Сорок восемь, что ли?
Маша оторвалась от вязания и почти удивлённо посмотрела на мужа:
— Ну, надо же… — она сама задумалась: — Помнишь…
Палыч довольно поёрзал в кресле:
— Так вот я подумал о том, что за эти сорок восемь лет я не видел тебя голой.
Маша пристально смотрела на мужа. Муж не унимался:
— Видел ноги, видел руки, видел сиськи, видел жопу и твою п…у, но ни разу не видел тебя голой целиком! В постель ты всегда ложишься в погребальном саване, который ты называешь ночной рубашкой, в баню мы всегда ходили раздельно: я с мужиками, ты с бабами. На озере и в Крыму ты облачалась в купальник. Помнишь, тогда на крыше у твоих родителей ты не дала стащить с себя юбку, только трусы. Переодеваешься в другой комнате. Маша. Машутка. Ты что-то скрываешь от меня?
Мария Васильевна долго смотрела на Александра Палыча.
— Мне раздеться?
Алесандр Палыч долго смотрел на Марию Васильевну.
— Да ладно…
Он откинулся в кресло, поправил очки и вернулся к газете. Она продолжила считать петли.
Алесандр Палыч тихо пропел свою любимую строчку из песни:
— Дым   папирос   с   ментолом…
Маша улыбнулась и оба захихикали по-стариковски.

Комментариев: 28
otpravitel
otpravitel
Был на сайте позавчера в 20:06
Читателей: 396 Опыт: 3019.03 Карма: 78.1938
все 99 Мои друзья