Читеры.
В заповедных и дремучих, страшных Муромских лесах
Всяка нечисть бродит тучей и в проезжих сеет страх.
Воет воем, что твои упокойники.
Если есть там соловьи — то разбойники.
Страшно, аж жуть!
— Сама са-адик я сади-ила, сама бу-уду поливать…
— Идут! Иду-ут! Идут, батя!
— Вижу, — буркнул недовольный Батя, отставил лейку и гаркнул на сыновей: — Ну, что вылупились? По местам!
Детины торопливо пристроились по левую и правую руку отца.
— Около сотни пехотинцев, около полусотни всадников в броне, — доложил запыхавшийся сын.
— Около, около… Что? Считать разучился?
— Так я…
— Да какая разница. Сотней больше, сотней меньше, — сплюнул под ноги второй сын.
Батя и два его сына вглядывались в распростёртую под их ногами долину. Люди внизу тоже заметили их, перестроились из походного порядка в боевой, и под рёв горна и ритмичный бой барабанов, два геометрически правильных четырёхугольника, сверкая на солнце металлом, двинулись к горе.
— Красиво идут.
— Интеллигенты…
— Ну, — Батя хлопнул по плечу сына, что стоял по левую руку: — Давай, младшой.
Младшой гордо посмотрел на брата, закатал рукава, сунул два пальца в рот.
От свиста согнулись молоденькие деревца, улетело с горы несколько камней, строй пехоты помялся и отступил, но когда обессиленный Младшой прекратил, прямоугольники выравнялись.
— Это что? – спросил Батя: — Кто-то пукнул? Или чихнул?
Младшой насупился.
— А ну, давай, старшой, порадуй отца.
— Хе-хе-хе, — Старшой вышел чуть вперёд, потёр ладони, что было мочи дунул в четыре пальца.
Пешие воины внизу, прикрываясь щитами, бежали и катились назад. В атаку пошла кавалерия.
— Клином идут.
Старшой поднапрягся. Физиономия его стала приобретать багровый оттенок. Несколько дружинников выпало из седла, но, когда Старшой смолк, остаток отряда всё же преодолел половину долины.
— Эхе-хех, — почесал щёки Батя: — Хорошо дед ваш не дожил до такого позора…
— Я это…
— Последний раз показываю, — Батя сунул в рот всю пятерню. Через минуту долина была пустой.
— Здорово!
— Класс, батя!
— Не щеками работать следует, а нутром! Диафрагма. Главное в этом деле – диафрагма! И си- бемоль! Пошли, бестолочи.
— Ой, глядите! Глядите! – Младшой запрыгал, показывая рукой вниз.
Один из всадников продолжал медленным шагом подниматься к пещере.
— А-а… Вот так всегда. Обязательно вот такой хрен непробиваемый попадётся…
— Щас я его мигом! Дозволь, батя!
— Дозволь мне! Си-бемолью!
— Но-но-но! Осади. С этими лучше не связываться. Вишь у него под шлёмом шапка-ушанка и на щите муди с сердечком нарисованы? У этих завсегда какая-нибудь приблуда припасена: меч-кладенец, или копьё-самотык, дудка-самогудка, или ещё чего получше. Плавали, знаем. Богатырь называется. Житья от них нет. Всё. Концерт окончен. Уходим от греха.
— Но, батя?!
— Уходим, говорю! В лесу у дяди Кондратия пока перекантуемся. Собирайтесь.
Мужчины побрели в пещеру.
Младшой обернулся, посмотрел на упрямо приближающегося на коренастом битюге здоровяка с дубиной:
— Тьфу! Читеры…, — и завершил фразу идиомой, отражающей общее неудовольствие сложившейся ситуацией.





















Эх, ре6ятушки обоссатушки… Пардон.
Вон как наш говорит — до последнего солдата, до последней капли крови.
Отэта я понимаю воля к победе!
Ежли лопнишь, положу заплчту)