Туча.

Туча была большой и доброй. Но друзей у неё было мало. Лишь Гром и Молния заходили к ней в гости. Они рассказывали друг другу, где они побывали за то время, что не виделись, красочно описывали смешные курьёзы. Гром громко хохотал, Молния зажигательно мерцала, а Туча плакала со смеху. И в это время на планете Земля была гроза. Уродливые маленькие существа прятались под зонтиками и в своих домиках. Шмель засыпал в бутоне.
И полюбилось Туче Облако. Облако было белое, пушистое, лёгкое-лёгкое. Облака всегда собирались вместе дружной компанией, играли. Они изображали то, что видели внизу. Облако очень красиво смотрелось на синем небе. Но сколько ни пробовала Туча приблизиться, Ветер тут же уносил Облако от Тучи, а Тучу гнал по небосводу, и Туча плакала, уже от обиды.
И однажды Туча так сильно обиделась, что рыдала сорок дней и сорок ночей, не переставая. Так, что всё на Земле утонуло в её слезах. А Туча исчезла. Потому что она состояла из слёз. Слёз радости и слёз горя. Но когда пропала Туча, появилась чудесная Радуга-Дуга, и все сказали: «Ах!». И подлый волосатый Шмель сказал Стрекозе: «Ах!». А на небе собрались вокруг Радуги-Дуги и Ветер и Гром и Молния и Облака и решили они больше не обижать друг друга, а дружить. С тех пор установился порядок.
А когда начинается гроза, старый Шмель рассказывает шмелятам, что это Гром, Молния и Туча, встретились после долгой разлуки и веселятся.


Комментариев: 30

Гунами Эро. (часть 1, 2, 3, 4 и так далее…)

Фрей приближался. Отсутствие подбородка и ушей, тесно сжатые ноги при ходьбе – всё это было признаком мужественности. На еле заметных ниткообразных губах играла самодовольная улыбка. При виде Фрея у Лаурелии на заднице затрепетали прозрачные крылышки. Ах! Он нёс в руке барсалиум! Каким смелым и храбрым нужно быть, чтобы отважиться сорвать этот колючий липкий, необычайно вонючий цветок! Он сделал это ради неё, конечно же. Но, главное, не подавать виду. Она предчувствовала. Огромные глаза Лаурелии налились блестящим миндальным светом. Неужели сегодня это произойдёт?
— Я ждала тебя, — сказала Лаурелия, потупив взор.
Смердение от протянутого к её лицу цветка вскружило голову.
Фрей хмыкнул, отшвырнул барсалиум. Большим пальцем он дотронулся до подбородка Лаурелии:
— Ты слышишь меня?
— Да.
— Я взрослый и умный, а ты маленькая и глупая.
Глаза Лаурелии загорелись зелёным.
Указательным пальцем Фрей приподнял её личико к себе:
— Никто, даже флаки в мутных водоёмах не булькнут, пока горит Солар.
Фрей сам не понял смысла произнесённой фразы, но увидел, что теперь глазища Лаурелии горели жёлтым. Это, типа, ей нравится. Он ещё раз ткнул ей подбородок большим пальцем. Глаза Лаурелии стали переливаться ярко-красным, что свидетельствовало о многочисленных оргазмах, испытываемых ею. Осталось последнее. Мизинец. Последний третий напряжённый палец и у них будут дети. Но мизинец безвольно дёрнулся и повис.
— Э-э, — Фрей попробовал придумать сказать что-то вечное, что простимулировало бы мизинец к подъёму, но кроме как «Ваши трусы пахнут шампинатами» ничего на ум не приходило.
Лаурелия брезгливо поглядела на руки Фрея. Никогда. Никогда этого не будет! Никогда. Внезапная злость обуяла её чёрные косы, кончики острых ушей свернулись. Она выхватила Силебрион и вонзила его в тело Фрея. Фрей сжал ноги плотнее, чтобы казаться ещё мужественней, и побрёл прочь.
«К Хаосу всё!», гневалась Лаурелия: «Уйду к людям! Они не тычут пальцами в лицо, не дарят вонючих цветов. Они невозможны, но они умеют любить. А я хочу любить. Любить и быть любимой, сколько бы фреев мне не пришлось прикончить! Рыбак Гондо! Я пойду к нему. Милый Гондо! Желанный Гондо!».
Фрей, присев у Пердящего ручья, пытался вынуть Силебрион из своего живота.
Лаурелия, стремительно подмахивая крылышками с кормы, неслась на Край. Она умела предугадывать события. Она знала, что неутомимый Гондо уже пьян и, конечно, будет счастлив, увидеть и полюбить  Лаурелию. Ведь впереди их ждала целая жизнь. А вдруг и она сможет полюбить рыбалку?

Комментариев: 4

Поехали!

Епифан Мартынович Коромыслов проснулся рано и долго и мучительно ждал звонка будильника. Будильник не звонил. Пролежав четырнадцать часов тридцать восемь минут (именно столько он сосчитал в уме), Коромыслов заподозрил не ладное. Надо было проверить, а не сели ли батарейки. Встал и понял, что батарейки не сели. Они не могли сесть. Во-первых, батарейки не могут совершать подобные действия, являясь предметом неодушевлённым. Во-вторых, будильник был механический. Скорее всего, кончился завод. Вероятно, ещё в позапрошлом году. В-третьих, будильника на столе не было. Епифан Мартынович направился на кухню, по обыкновению попить из носика чайника свежего пива. Чайник на угрюмой газовой плите отсутствовал. Равно, как и сама плита. «Странно», подумал Коромыслов. Рука по привычке потянулась почесать в паху, но не обнаружила искомого. «Очень странно», ещё раз подумал Коромыслов. Он оделся. Вышел через окно на платформу. Достал из кармана пульт сигнализации, нажал на «раскрытый замочек». Звездолёт «Нана-Манана» пикнул, поморгал габаритами и поворотниками, громко щёлкнула открывающаяся дверь кабины. Коромыслов сел в кресло пилота. «Пристегните ремни безопасности», назойливо посоветовал навигатор, «Введите маршрут». «Будильник», — произнёс Епифан, затем, немного подумав, добавил: «Сначала планета Туалет, потом планета Разливное пиво, потом планета Будильник». «Маршрут проложен», доложился навигатор. Коромыслов опустил рычаг ручного тормоза и нажал кнопку «Пуск».
— Ну, поехали!
На волне радио «Нибиру 73у ФМ», анунак Мотя запел любимую песню Епифана.


Комментариев: 4

Титры.

 Том и Шейла вышли из кинотеатра вместе с немногочисленными зрителями. Шейла лукаво и с восхищением смотрела на задумчивого Тома, который доставал сигарету.
— Здесь не курят, сэр, — внушительных размеров негр в ливрейном костюме блеснул белоснежной улыбкой у входа.
— М-м, мне день и ночь покоя не даёт… мой чёрный человек… Шейла, скажите мне, мы вообще в Лондоне или в Зимбабве?
Они пошли по вечерней улице, Шейла прильнула к груди Тома:
— Том, как Вы восхитительны! Как Вы тонко чувствуете меня! – её пальцы уже шарились по его спине под рубашкой.
От совершенной неожиданности Том растерялся.
— Ах, что со мной? Этот фильм! Это чудо! На грани. Я и подумать не могла, что Вы столь чувствительны, что за Вашей аморальной пошлой внешностью скрывается такой сентиментальный, проницательный, необычайно притягательный мужчина. Ах, Том.
Старательно пытавшийся понять услышанное, Том приобнял трепещущую Шейлу.
— Не здесь, — вырвалась Шейла: — Скорее ко мне! Такси!
Её пылающие щёки отражали свет звёзд и отправляли его обратно во Вселенную.

Том, наконец, извлёк сигарету, с опаской огляделся в тёмной спальне. Негра не было. Сладостная пустота в паху не спеша растекалась по всему телу. Голая и счастливая Шейла спала на нём, еле заметная улыбка обозначила милые ямочки на её щеках. А Том думал. Он пытался понять, что произошло. Увидев Шейлу впервые, он моментально пропал. Это была недоступная, независимая, уверенная в своей недосягаемости и совершенстве, в своей абсолютности богиня, сошедшая с Олимпа. За эти полгода они и пересекались-то раза три. Но понимая, что надо разрешаться этой тягостной мукой, как говаривал его дед: «грудь в кустах или голова в крестах», он пригласил Шейлу в кино. Этот её удивлённый взгляд. Фикус на окне, оказывается, разговаривает! В кино! За ту секунду молчания, Том успел провалиться на месте тысячу раз. Но, может быть, именно эта простота и открытость, показалась тогда привыкшей к изощрённым витиеватым комплиментам Шейле приятной оригинальностью. Она согласилась. Бабс достал Тому два билета на элитный фестиваль европейского кино. Два с половиной часа Том и Шейла сидели рядом, смотрели на широкий экран. Её рука, как бы невзначай, два раза дотронулась до него. Том сейчас думал о фильме, названия которого он не запомнил, но точно запомнил фамилию режиссёра. Юривич. Два с половиной часа на фоне плывущей непрерываемой панорамы какого-то старого города на экране медленно шли бесконечной вереницей титры. Имена актёров, а, может быть, это был список жителей этого города? Осветителей, водителей, операторов, продюсеров, массовки…. И заканчивался фильм маленькой надписью: КОНЕЦ. Когда появилась эта надпись, Том понял, что это конец всего.
«Это конец, мой прекрасный друг. Это конец.
Нашим тщательно продуманным планам – конец…
Всему, что имеет значение – конец…
Ни спасения, ни изумления – конец…
Я никогда больше не взгляну в твои глаза снова – конец…» звучали строки песни тогда в голове Тома. Что же произошло?
Вот она рядом. Извергнувшая всю возможную на него ласку. Усталая и счастливая спит, положив ладонь на его живот. Самая обыкновенная. Земная. Маленькая. С мозолью на розовой пятке. Совсем ещё девчонка. 
Том закурил. Это всё фильм. Чем же так проникся он ей? Юривич. Титры, титры, одни титры…
Шейла почесалась во сне.
Опять вспомнился ливрейный негр. «Здесь не курят, сэр».
— Ссука…, — Том потушил окурок о вазу, попробовал сместить с себя Шейлу, но это было уже невозможно.


Комментариев: 0

Малина.

— А давай полетим? – вдруг спросила Лисичка.
— Куда? – чуть не подавился ягодой Медвежонок.
— Ах, — Лисичка театрально изогнулась, прикрыв глаза лапкой: — Ну, что за мужская педантичность! Куда… Я в перспективе. В вариации. Полетим! Понимаешь?
— Ну. А куда полетим?
— Вы мужлан, Мишель! Приземлённая субстанция! – Лисичка распласталась на траве, глядя в синее небо.
Медвежонок знал, что когда его начинали называть Мишель и на Вы, на него сердились:
— Зачем?
— Это невыносимо!
— Да ну тебя.
— Нет, ну, в самом деле. Ты даже ни на секунду не задумался о том, что мы летать не можем, но тут же спрашиваешь: куда! Это абсурд. Вы абсурдист, Мишель? Вы поклонник Чехова и Годара?
Медвежонок нахмурился и усиленнее стал жевать малину горстями.
— Вы разговариваете со шкафами и мёртвыми птицами? Нет? Жаль. Вот сидите Вы тут, кушаете малину. А может быть в это самое время, там, на далёком Северном полюсе тоскует белый медвежонок Рита. Тоскует, потому что у неё нет малины, а ей очень хочется. И ей хочется, чтобы бурый медвежонок Мишель принёс ей эту малину в подарок, и она поцеловала бы его и сказала ему: «Милый, милый Мишель, я так Вас ждала. Возьмите меня! Я Ваша навеки!». Но Мишель не идёт, ему важно скушать малину самому, а несчастную Риту крадётся застрелить злой охотник, чтобы снять с неё белую шубку и съесть её вкусное мясо, а её головой украсить комнату. А Мишель спрашивает: «Куда лететь?». Вы мужлан. Мужлан и невежда.
Лисичка увидела, что Медвежонок плачет, украдкой вытирая слёзы.
— Ой, — вырвалось у неё.
— Медвежонок!
— Чи-чиво?
— Пошли рыбку ловить? Кто меньше наловит, тот повезёт на себе другого! Пошли?
Медвежонок шмыгнул носом:
— Пошли.
Они молча прошли несколько шагов, Медвежонок разрыдался.
— А! А-а! – тёр он свои мокрые глаза.
— Ты… Ты чего? Ме… Медвежонок…, — Лисичка с удивлением смотрела на него.
— Ы-ы, ы-ы… Риту… ы-ы… жалко! Ы-ы, ы-ы….
— М-м, Вы не мужлан, Мишель, — вздохнула Лисичка: — Вы романтик. А это гораздо хуже… Так, рыбная ловля отменяется! Побежали к Филину!
— Ы-ы… Филину? Зачем?
— Зачем, зачем… Будем летать учиться!


Комментариев: 34

Зефир.

— Хм, как интересно. И странно.
— Что?
— Твои волосы часто меняют цвет. Вернее оттенок.
— От времени года.
— Нет, я знаю. Когда они яркие, ты счастливый. Когда тусклые, ты скорбишь.
— А сейчас они какие?
— Тёмные. Значит, ты думаешь. Не смейся.
— Просто свет так падает.
— Нет. И сейчас они мягкие. Ты думаешь о хорошем. И глаза лукавые, но добрые. О чём ты думаешь? Скажи.
— О тебе, конечно же.
— Опять смеёшься.
— Хорошо, что ты мысли ещё читать не научилась.
— Почему? У тебя бывают плохие мысли?
— Бывают…
— М-м, хорошо, что я не умею читать мысли. Не хочу плохих мыслей.
— И я не хочу. Но дело в том, что самая высокая скорость — это скорость мысли и я не в состоянии опередить её, чтобы не допустить.
— У меня тоже иногда бывают плохие мысли. Не очень часто. Значит, я плохая?
— Мы не можем контролировать мысль, но мы можем не допустить, чтобы мысль подчинила нас; пока мы разделяем мысли на хорошие и плохие, мы в безопасности. Но если эта грань сотрётся, наши слова и поступки будут такими же плохими, как и наши мысли, только мы не будем понимать этого. Что-то ты совсем меня запутала. У меня волосы не позеленели часом?
— Не-ет, наоборот даже так заблестели.
— Я с тобой скоро вообще облысею.
— Хочешь зефирку?
— Хочу.
— На.
— Опять простынь в крошках.
— От зефира крошек не бывает!
— Есть многое на свете, друг мой Даша, что и не снилось нашим мудрецам. Бывает и зефирки крошатся и колются в постели.
— Бернс?
— Розенбаум.


Комментариев: 4

Арифметика.

— А теперь будем…
— Что? – с ужасом спросил Бруевич.
Шпат, не сводя с него глаз, прикурил папиросу, пыхнул Бруевичу в лицо. Бруевич почувствовал себя крайне неуютно, начал ёрзать на круглом крутящемся стуле. Шпат придвинулся к столу, достал лист бумаги, ручку, положил папиросу в пепельницу.
— Будем считать.
Бруевич сглотнул. Очки вспотели. Неприятные ощущения пробежали по позвоночнику. Мерно тикал маятник настенных часов.
— Итак. Сколько часов в сутках?
— Двадцать четыре, — неуверенно ответил Бруевич.
— Правильно, — с удивлением согласился Шпат, записал, — Правило трёх восьмёрок. Восемь часов на сон, восемь часов на работу, восемь часов на личную жизнь. Так?
— Так точно.
— Ага. Ладно. Приступим. Сон. С двадцати трёх до семи. Подъём в семь часов. Час на гигиенические процедуры, завтрак, сборы. Дорога на работу с восьми до девяти. Работа с девяти до шести. Час на обеденный перерыв. Дорога домой, ещё час, с восемнадцати до девятнадцати. С девятнадцати до двадцати гигиенические процедуры, ужин. Так. С двадцати до двадцати трёх (времени отбоя), так называемое «свободное время». Так?
— Э-э… так.
— Двадцать четыре минус восемь (сон), минус восемь (работа), равно восемь. Теперь. Восемь минус час на обед, два часа гигиена, завтрак, ужин; минус два часа на дорогу туда-обратно (всё это «мнимое или фантомное личное время»). Поучается… всё те же три часа реального «свободного времени». Где же положенные восемь?
— Я полагаю…
— Понимаю, — прервал Бруевича Шпат: — Два выходных дня. Это ещё плюс два по восемь, шестнадцать. Итого: шестнадцать плюс три помноженное на пять (пять рабочих дней), получается тридцать один. Делим на семь дней в неделю. Четыре целых сорок две сотых. Итого…
Бруевич вспотел. Ему очень захотелось утереться чистым свежим платком. Но он не решился. И он вспомнил, что чистого свежего платка у него нет.
— Итого, — неумолимо продолжил Шпат, шаркая ручкой по бумаге: — Четыре целых сорок две сотых часа в сутки «свободного времени». Вопрос: где остальные три целых пятьдесят восемь сотых часа? А?
— М-м-му…
— Вопрос понятен?
— Абсолютно.
— Идите в туалет.
— Что?
— Идите.
— Хорошо.
Бруевич ушёл в туалет.
И не вернулся.
Шпат сложил из листа самолётик, запустил. Самолётик сделал вираж и врезался Шпату в лоб. Шпат упал.
В кабинет ворвалась сеньора Беатриче, с визгом стянула с себя трусы и уселась на лицо Шпату.
Голова за окном исчезла, оставив на стекле мутный отпечаток. 

Комментариев: 0

У меня зазвонил телефон...

Комментариев: 0

"Глены глана".

Летели смрадные кроты,
Улыбкой томной отражая
Червей вопящих рваных рты,
Качели скрипы испражняя.

Гомункул плакал у окна,
Собака прела у порога,
Звенели медные рога
Химеры раненой тренога.

Венеры дар стекает вниз,
Кипучей слизью вдохновенья.
Расплата за скупой каприз,
Утробы сытой искупленье.

— Мда… И Вы уверяете, что это неизвестное стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова?
— Да.
— Которое он Вам читает, приходя к Вам во сне?
— Да.
— По пятницам.
— Да.
— Понятно. А что, собственно, Вы хотите от меня?
— Чтобы ваш журнал напечатал и издал его, конечно же!
— Я польщён таким доверием, но на ближайшее полугодие у нас все номера уже заняты.
— Что? У вас нет места для Лермонтова?!
— Увы.
— В таком случае, уважаемый редактор, я ухожу!
— Весьма сожалею.
— Я пойду в «Новую весть»! Я хотел дать возможность вашему изданию, но вы не заслуживаете такого доверия!
— Вынужден с прискорбием согласиться.
— Прощайте!
— Всего наилучшего.
— Фигляры!
— Ничего не могу поделать.
— Скобари!
— Очень жаль.
— Щелкопёры!
— Вы приходите. Через полгода.
— Борзописцы!
— Ну, как угодно. Как угодно. Дверь прикройте поплотнее, пожалуйста.

Комментариев: 7

Земля.

— Лёш, ну ты посмотри.
— Ну, что опять?
— Ты посмотри, чему их в школе учат.
— Сынок, чему вас в школе учат?
— Их учат, что Земля плоская!
— И что?
— Как что? Земля же круглая!
— А ты-то это откуда знаешь?
— Как? Коперник, Галилей…
— И? Это всё теория. Они что, из космоса Землю видели?
— Они не видели. Современная наука видела!
— Наука видеть не может. Это неодушевлённое понятие. Назовите мне имя, фамилию, научную степень и опубликованное исследование.
— Лёша, ну ты что? А фотографии? Снимки со спутников, с космической станции? Видеозаписи, в конце концов!
— По телевизору много чего показывают. А твоя современная наука до сих пор спорит: были люди на Луне или нет.
— Луна и Солнце – это голограмма. Так Эдикт Муевич говорит.
— Прекрати!
— Вот что я тебе скажу, сынок. Нам много чего пытаются внушить, объяснить. И мы верим, потому что нам надо верить. У нас врождённая потребность в знании. Стремление к изучению, созиданию, исследованию окружающего. Постижению смысла. И когда очкастый пидор с бэйджиком: профессор-член такой-то матери академии с умной рожей рассказывает с экрана федерального канала, что на Марсе идеальные условия для выращивания бобовых культур, мы, открыв рот, слушаем и верим. Это же не сосед Серёга сказал, а «профессор-член» по президентскому каналу! Да ещё картинку красивую покажут. Но ведь это не аксиома, это всего лишь мнение, информация, которую подают на красивой тарелочке. Твоё дело есть это или нет. Мне вот твоя мама тоже до свадьбы говорила, что она девушка…
— Лёша!
— Тут весь фокус в том, что пока сам не попробуешь, не узнаешь. У тебя есть огромное преимущество. У тебя есть не испорченный, не отформатированный ещё этими членами мозг. Смотри, думай, изучай известные факты, сопоставляй, созерцай, делай выводы. Свои выводы. Живи своим умом. По мне так пусть Земля хоть треугольная. Мне важно, чтобы ты и мама были здоровы, сыты, обуты и одеты и были рядом. И чтобы не прострелили тебе голову в какой-нибудь очередной бойне. И чтобы мама наша, зайдя в магазин, купила бы то, что ей хочется, не думая о том, что мы будем завтра есть и чем платить за коммунальные услуги. Ты что? Ты плачешь?
— Маму жааалко…. Ы-ы…
— Эй! Ну, братец, так не годится.
— Довёл ребёнка!
— Ну, опять я виноват… Ну-ка, подъём! Что там по литературе у вас?
— «Каштанка».
— Чехов? Отлично. Неси, почитаем.
— Лёш.
— А?
— А что если она и вправду… плоская?
— Да это не важно.
— А что важно?
Лёша улыбнулся.


Комментариев: 14
otpravitel
otpravitel
Был на сайте на прошлой неделе в субботу 14.04.18 в 19:31
Читателей: 395 Опыт: 5388.35 Карма: 83.1535
все 98 Мои друзья