Титры.

 Том и Шейла вышли из кинотеатра вместе с немногочисленными зрителями. Шейла лукаво и с восхищением смотрела на задумчивого Тома, который доставал сигарету.
— Здесь не курят, сэр, — внушительных размеров негр в ливрейном костюме блеснул белоснежной улыбкой у входа.
— М-м, мне день и ночь покоя не даёт… мой чёрный человек… Шейла, скажите мне, мы вообще в Лондоне или в Зимбабве?
Они пошли по вечерней улице, Шейла прильнула к груди Тома:
— Том, как Вы восхитительны! Как Вы тонко чувствуете меня! – её пальцы уже шарились по его спине под рубашкой.
От совершенной неожиданности Том растерялся.
— Ах, что со мной? Этот фильм! Это чудо! На грани. Я и подумать не могла, что Вы столь чувствительны, что за Вашей аморальной пошлой внешностью скрывается такой сентиментальный, проницательный, необычайно притягательный мужчина. Ах, Том.
Старательно пытавшийся понять услышанное, Том приобнял трепещущую Шейлу.
— Не здесь, — вырвалась Шейла: — Скорее ко мне! Такси!
Её пылающие щёки отражали свет звёзд и отправляли его обратно во Вселенную.

Том, наконец, извлёк сигарету, с опаской огляделся в тёмной спальне. Негра не было. Сладостная пустота в паху не спеша растекалась по всему телу. Голая и счастливая Шейла спала на нём, еле заметная улыбка обозначила милые ямочки на её щеках. А Том думал. Он пытался понять, что произошло. Увидев Шейлу впервые, он моментально пропал. Это была недоступная, независимая, уверенная в своей недосягаемости и совершенстве, в своей абсолютности богиня, сошедшая с Олимпа. За эти полгода они и пересекались-то раза три. Но понимая, что надо разрешаться этой тягостной мукой, как говаривал его дед: «грудь в кустах или голова в крестах», он пригласил Шейлу в кино. Этот её удивлённый взгляд. Фикус на окне, оказывается, разговаривает! В кино! За ту секунду молчания, Том успел провалиться на месте тысячу раз. Но, может быть, именно эта простота и открытость, показалась тогда привыкшей к изощрённым витиеватым комплиментам Шейле приятной оригинальностью. Она согласилась. Бабс достал Тому два билета на элитный фестиваль европейского кино. Два с половиной часа Том и Шейла сидели рядом, смотрели на широкий экран. Её рука, как бы невзначай, два раза дотронулась до него. Том сейчас думал о фильме, названия которого он не запомнил, но точно запомнил фамилию режиссёра. Юривич. Два с половиной часа на фоне плывущей непрерываемой панорамы какого-то старого города на экране медленно шли бесконечной вереницей титры. Имена актёров, а, может быть, это был список жителей этого города? Осветителей, водителей, операторов, продюсеров, массовки…. И заканчивался фильм маленькой надписью: КОНЕЦ. Когда появилась эта надпись, Том понял, что это конец всего.
«Это конец, мой прекрасный друг. Это конец.
Нашим тщательно продуманным планам – конец…
Всему, что имеет значение – конец…
Ни спасения, ни изумления – конец…
Я никогда больше не взгляну в твои глаза снова – конец…» звучали строки песни тогда в голове Тома. Что же произошло?
Вот она рядом. Извергнувшая всю возможную на него ласку. Усталая и счастливая спит, положив ладонь на его живот. Самая обыкновенная. Земная. Маленькая. С мозолью на розовой пятке. Совсем ещё девчонка. 
Том закурил. Это всё фильм. Чем же так проникся он ей? Юривич. Титры, титры, одни титры…
Шейла почесалась во сне.
Опять вспомнился ливрейный негр. «Здесь не курят, сэр».
— Ссука…, — Том потушил окурок о вазу, попробовал сместить с себя Шейлу, но это было уже невозможно.


Комментариев: 0

Малина.

— А давай полетим? – вдруг спросила Лисичка.
— Куда? – чуть не подавился ягодой Медвежонок.
— Ах, — Лисичка театрально изогнулась, прикрыв глаза лапкой: — Ну, что за мужская педантичность! Куда… Я в перспективе. В вариации. Полетим! Понимаешь?
— Ну. А куда полетим?
— Вы мужлан, Мишель! Приземлённая субстанция! – Лисичка распласталась на траве, глядя в синее небо.
Медвежонок знал, что когда его начинали называть Мишель и на Вы, на него сердились:
— Зачем?
— Это невыносимо!
— Да ну тебя.
— Нет, ну, в самом деле. Ты даже ни на секунду не задумался о том, что мы летать не можем, но тут же спрашиваешь: куда! Это абсурд. Вы абсурдист, Мишель? Вы поклонник Чехова и Годара?
Медвежонок нахмурился и усиленнее стал жевать малину горстями.
— Вы разговариваете со шкафами и мёртвыми птицами? Нет? Жаль. Вот сидите Вы тут, кушаете малину. А может быть в это самое время, там, на далёком Северном полюсе тоскует белый медвежонок Рита. Тоскует, потому что у неё нет малины, а ей очень хочется. И ей хочется, чтобы бурый медвежонок Мишель принёс ей эту малину в подарок, и она поцеловала бы его и сказала ему: «Милый, милый Мишель, я так Вас ждала. Возьмите меня! Я Ваша навеки!». Но Мишель не идёт, ему важно скушать малину самому, а несчастную Риту крадётся застрелить злой охотник, чтобы снять с неё белую шубку и съесть её вкусное мясо, а её головой украсить комнату. А Мишель спрашивает: «Куда лететь?». Вы мужлан. Мужлан и невежда.
Лисичка увидела, что Медвежонок плачет, украдкой вытирая слёзы.
— Ой, — вырвалось у неё.
— Медвежонок!
— Чи-чиво?
— Пошли рыбку ловить? Кто меньше наловит, тот повезёт на себе другого! Пошли?
Медвежонок шмыгнул носом:
— Пошли.
Они молча прошли несколько шагов, Медвежонок разрыдался.
— А! А-а! – тёр он свои мокрые глаза.
— Ты… Ты чего? Ме… Медвежонок…, — Лисичка с удивлением смотрела на него.
— Ы-ы, ы-ы… Риту… ы-ы… жалко! Ы-ы, ы-ы….
— М-м, Вы не мужлан, Мишель, — вздохнула Лисичка: — Вы романтик. А это гораздо хуже… Так, рыбная ловля отменяется! Побежали к Филину!
— Ы-ы… Филину? Зачем?
— Зачем, зачем… Будем летать учиться!


Комментариев: 34

Зефир.

— Хм, как интересно. И странно.
— Что?
— Твои волосы часто меняют цвет. Вернее оттенок.
— От времени года.
— Нет, я знаю. Когда они яркие, ты счастливый. Когда тусклые, ты скорбишь.
— А сейчас они какие?
— Тёмные. Значит, ты думаешь. Не смейся.
— Просто свет так падает.
— Нет. И сейчас они мягкие. Ты думаешь о хорошем. И глаза лукавые, но добрые. О чём ты думаешь? Скажи.
— О тебе, конечно же.
— Опять смеёшься.
— Хорошо, что ты мысли ещё читать не научилась.
— Почему? У тебя бывают плохие мысли?
— Бывают…
— М-м, хорошо, что я не умею читать мысли. Не хочу плохих мыслей.
— И я не хочу. Но дело в том, что самая высокая скорость — это скорость мысли и я не в состоянии опередить её, чтобы не допустить.
— У меня тоже иногда бывают плохие мысли. Не очень часто. Значит, я плохая?
— Мы не можем контролировать мысль, но мы можем не допустить, чтобы мысль подчинила нас; пока мы разделяем мысли на хорошие и плохие, мы в безопасности. Но если эта грань сотрётся, наши слова и поступки будут такими же плохими, как и наши мысли, только мы не будем понимать этого. Что-то ты совсем меня запутала. У меня волосы не позеленели часом?
— Не-ет, наоборот даже так заблестели.
— Я с тобой скоро вообще облысею.
— Хочешь зефирку?
— Хочу.
— На.
— Опять простынь в крошках.
— От зефира крошек не бывает!
— Есть многое на свете, друг мой Даша, что и не снилось нашим мудрецам. Бывает и зефирки крошатся и колются в постели.
— Бернс?
— Розенбаум.


Комментариев: 4

Арифметика.

— А теперь будем…
— Что? – с ужасом спросил Бруевич.
Шпат, не сводя с него глаз, прикурил папиросу, пыхнул Бруевичу в лицо. Бруевич почувствовал себя крайне неуютно, начал ёрзать на круглом крутящемся стуле. Шпат придвинулся к столу, достал лист бумаги, ручку, положил папиросу в пепельницу.
— Будем считать.
Бруевич сглотнул. Очки вспотели. Неприятные ощущения пробежали по позвоночнику. Мерно тикал маятник настенных часов.
— Итак. Сколько часов в сутках?
— Двадцать четыре, — неуверенно ответил Бруевич.
— Правильно, — с удивлением согласился Шпат, записал, — Правило трёх восьмёрок. Восемь часов на сон, восемь часов на работу, восемь часов на личную жизнь. Так?
— Так точно.
— Ага. Ладно. Приступим. Сон. С двадцати трёх до семи. Подъём в семь часов. Час на гигиенические процедуры, завтрак, сборы. Дорога на работу с восьми до девяти. Работа с девяти до шести. Час на обеденный перерыв. Дорога домой, ещё час, с восемнадцати до девятнадцати. С девятнадцати до двадцати гигиенические процедуры, ужин. Так. С двадцати до двадцати трёх (времени отбоя), так называемое «свободное время». Так?
— Э-э… так.
— Двадцать четыре минус восемь (сон), минус восемь (работа), равно восемь. Теперь. Восемь минус час на обед, два часа гигиена, завтрак, ужин; минус два часа на дорогу туда-обратно (всё это «мнимое или фантомное личное время»). Поучается… всё те же три часа реального «свободного времени». Где же положенные восемь?
— Я полагаю…
— Понимаю, — прервал Бруевича Шпат: — Два выходных дня. Это ещё плюс два по восемь, шестнадцать. Итого: шестнадцать плюс три помноженное на пять (пять рабочих дней), получается тридцать один. Делим на семь дней в неделю. Четыре целых сорок две сотых. Итого…
Бруевич вспотел. Ему очень захотелось утереться чистым свежим платком. Но он не решился. И он вспомнил, что чистого свежего платка у него нет.
— Итого, — неумолимо продолжил Шпат, шаркая ручкой по бумаге: — Четыре целых сорок две сотых часа в сутки «свободного времени». Вопрос: где остальные три целых пятьдесят восемь сотых часа? А?
— М-м-му…
— Вопрос понятен?
— Абсолютно.
— Идите в туалет.
— Что?
— Идите.
— Хорошо.
Бруевич ушёл в туалет.
И не вернулся.
Шпат сложил из листа самолётик, запустил. Самолётик сделал вираж и врезался Шпату в лоб. Шпат упал.
В кабинет ворвалась сеньора Беатриче, с визгом стянула с себя трусы и уселась на лицо Шпату.
Голова за окном исчезла, оставив на стекле мутный отпечаток. 

Комментариев: 0

У меня зазвонил телефон...

Комментариев: 0

"Глены глана".

Летели смрадные кроты,
Улыбкой томной отражая
Червей вопящих рваных рты,
Качели скрипы испражняя.

Гомункул плакал у окна,
Собака прела у порога,
Звенели медные рога
Химеры раненой тренога.

Венеры дар стекает вниз,
Кипучей слизью вдохновенья.
Расплата за скупой каприз,
Утробы сытой искупленье.

— Мда… И Вы уверяете, что это неизвестное стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова?
— Да.
— Которое он Вам читает, приходя к Вам во сне?
— Да.
— По пятницам.
— Да.
— Понятно. А что, собственно, Вы хотите от меня?
— Чтобы ваш журнал напечатал и издал его, конечно же!
— Я польщён таким доверием, но на ближайшее полугодие у нас все номера уже заняты.
— Что? У вас нет места для Лермонтова?!
— Увы.
— В таком случае, уважаемый редактор, я ухожу!
— Весьма сожалею.
— Я пойду в «Новую весть»! Я хотел дать возможность вашему изданию, но вы не заслуживаете такого доверия!
— Вынужден с прискорбием согласиться.
— Прощайте!
— Всего наилучшего.
— Фигляры!
— Ничего не могу поделать.
— Скобари!
— Очень жаль.
— Щелкопёры!
— Вы приходите. Через полгода.
— Борзописцы!
— Ну, как угодно. Как угодно. Дверь прикройте поплотнее, пожалуйста.

Комментариев: 7

Земля.

— Лёш, ну ты посмотри.
— Ну, что опять?
— Ты посмотри, чему их в школе учат.
— Сынок, чему вас в школе учат?
— Их учат, что Земля плоская!
— И что?
— Как что? Земля же круглая!
— А ты-то это откуда знаешь?
— Как? Коперник, Галилей…
— И? Это всё теория. Они что, из космоса Землю видели?
— Они не видели. Современная наука видела!
— Наука видеть не может. Это неодушевлённое понятие. Назовите мне имя, фамилию, научную степень и опубликованное исследование.
— Лёша, ну ты что? А фотографии? Снимки со спутников, с космической станции? Видеозаписи, в конце концов!
— По телевизору много чего показывают. А твоя современная наука до сих пор спорит: были люди на Луне или нет.
— Луна и Солнце – это голограмма. Так Эдикт Муевич говорит.
— Прекрати!
— Вот что я тебе скажу, сынок. Нам много чего пытаются внушить, объяснить. И мы верим, потому что нам надо верить. У нас врождённая потребность в знании. Стремление к изучению, созиданию, исследованию окружающего. Постижению смысла. И когда очкастый пидор с бэйджиком: профессор-член такой-то матери академии с умной рожей рассказывает с экрана федерального канала, что на Марсе идеальные условия для выращивания бобовых культур, мы, открыв рот, слушаем и верим. Это же не сосед Серёга сказал, а «профессор-член» по президентскому каналу! Да ещё картинку красивую покажут. Но ведь это не аксиома, это всего лишь мнение, информация, которую подают на красивой тарелочке. Твоё дело есть это или нет. Мне вот твоя мама тоже до свадьбы говорила, что она девушка…
— Лёша!
— Тут весь фокус в том, что пока сам не попробуешь, не узнаешь. У тебя есть огромное преимущество. У тебя есть не испорченный, не отформатированный ещё этими членами мозг. Смотри, думай, изучай известные факты, сопоставляй, созерцай, делай выводы. Свои выводы. Живи своим умом. По мне так пусть Земля хоть треугольная. Мне важно, чтобы ты и мама были здоровы, сыты, обуты и одеты и были рядом. И чтобы не прострелили тебе голову в какой-нибудь очередной бойне. И чтобы мама наша, зайдя в магазин, купила бы то, что ей хочется, не думая о том, что мы будем завтра есть и чем платить за коммунальные услуги. Ты что? Ты плачешь?
— Маму жааалко…. Ы-ы…
— Эй! Ну, братец, так не годится.
— Довёл ребёнка!
— Ну, опять я виноват… Ну-ка, подъём! Что там по литературе у вас?
— «Каштанка».
— Чехов? Отлично. Неси, почитаем.
— Лёш.
— А?
— А что если она и вправду… плоская?
— Да это не важно.
— А что важно?
Лёша улыбнулся.


Комментариев: 14

Ларёк.

(основано на реальных событиях)

— Ладно, Настя, я зайду к нему, — я отключил телефон.
«Женя чудит. Эка новость. Чуть что, так сразу я. Просто так позвонить, спросить как дела? Поинтересоваться живой я вообще или нет. Приехать, отсосать, по старой памяти. Нет, никогда. Вспоминают обо мне только когда что-то им надо. Конечно. Я же безотказный. Надёжный, как весь гражданский флот. И Женя её этот долбоёб». Такие мысли путались в голове, когда я поднимался на четвёртый этаж. Позвонил. «Кто там?». Я поведал в подробностях… кто. Дверь открылась. В ментовских штанах и засаленной майке и такой же рожей Женя заявил через порог:
— В психушку я не поеду.
— Зайти можно? Ссать охота.
— А, заходи. Наська вызвала?
— Ну, а кто?
— Ты всё-таки ебёшь её?
— Короче, что тут у вас? Я домой хочу.
— Всё равно не поверишь.
— Ты попробуй.
Женя сел на диван. Долго молчал, потом поднял голову:
— Сможешь сегодня переночевать со мной?
— Только после свадьбы.
— Я серьёзно. Сам всё увидишь.
В кармане запела Джоан Осборн. Настя. Я нажал сброс.
— Поесть есть чего?

Мы сидели в зале, по телевизору не смешно шутило обезьяноподобное чмо в зелёных штанах, Женя рассказал мне то, чего я никак не хотел слышать.
— Ага, понятно. Значит, ровно в два часа?
Женя кивнул.
— Ладно, но если ничего не произойдёт...
Женя поставил на стол бутылку. Я посмотрел на часы, половина одиннадцатого.
Женя поставил ещё одну.
— Неудивительно, что тебе мерещится всякая ересь, — сказал я то, что должен был сказать, пока Женя наливал два полных стакана.
— Я ж не пью, ты знаешь, — поморщился я.
— Не пей, — Женя опрокинул в себя стакан, закусил квашеной капустой и уставился на меня…

— Хрена им лысого! Теперь они там сами друг друга не хай режут, кровники. А вот Крым без единого выстрела, и, главное, по закону! Штаты там свою базу хотели поставить. В нашем Севастополе!  Аренда-то заканчивалась. Президента своего воткнуть решили. А им уй с вологодским маслом…
— Да все они одним маслом мазаны… Чё там? Наливай! И пошли, покурим.
— Да кури здесь…
— Да? Ну, ладно…
Женя замер. Его стеклянные глаза смотрели через меня. Я повернулся.
— О! Ты на кухне свет не выключил?
— Выключил.
Свет на кухне погас. Зажёгся снова. Я посмотрел на часы.
— Хм, два.
Свет включался и выключался всё быстрее. Послышались звуки падающей посуды и двигающейся мебели. Протрезвели мы мгновенно. Во всяком случае, я. Свет на кухне зафиксировался в зажжённом положении, звуки стихли. Только будто кто-то ходил по осколкам. Медленно и осторожно.
— Не надо, — прошептал Женя, хватая меня, когда я встал.
Я убрал его руку:
— Сиди здесь.
Я затушил окурок и сделал то, что не надо, но что должен: пошёл на кухню. Когда я вошёл, свет погас, остались только бледные точки…

— Настя? Ну, нормально всё. Я ж говорил… Мы там набедокурили на кухне маленько, ты уж не сердись. Посидели, выпили. Нет… Теперь всё нормально будет. Ага… И объясни ты своему благоверному, что мы с тобой не… Я на службу… ну, я свою работу службой называю… Читала? Да тебе всё нравится. Падижон? Конечно живой. Ладно. Давай. Звони, не забывай. Пока.
— Как отдохнул? – как обычно спросил водитель.
— Как обычно, — как обычно ответил я.
— А с лицом что?
— Останови у ларька.
— Может не нужно?
— Не нужно. А ты останови.


Комментариев: 13

СТО.

На улице минус двадцать. Время обеденное. С усталым скрипом открываются ворота станции технического обслуживания. Выходит дамочка в высоких сапожках, норковой шубке, чёрных стремящихся к бесконечности ресницах, голубых веках, ярко алых губках, блестящих пляшущих серьгах (судя по всему, хозяйка СТО) и чумазый работяга в синей спецовке. Работяга ковыряет в носу. Дамочка, щурясь на солнце, критично осматривается, смотрит под ноги и говорит работяге:
— А что, нельзя было это проэтовать?
Работяга, вытирая палец о жопу, философски глядя в параллельный мир, после раздумья отвечает:
— Ну. Можно.

А вы говорите…

Комментариев: 18

5. Падижон.

— Ах, ах, — Падижон лежал в номере парижской гостиницы «Морис» в ванне, наполненной жёлтыми и синими хрустящими бумажками. Он отпивал из бутылки коньяк, погружался в ванну с головой, барахтался. Стоны наслаждения непроизвольно слетали с его слюнявых губ. Глаза в экстазе мутнели и закатывались к небесам: — Ах, ах, мои сладенькие, — утирался Падижон купюрами: — Как я вас люблю, — шуршал он под подмышками: — Деньги, мои, — целовал он изображения лениво глядящих на него бледных лиц: — Мои, только мои, никому вас не отдам, ах. Какое блаженство! Ради этих невозможных мгновений надо жить. Всё чушь и смрад! Только вы, мои ненаглядные денежки. Я самый умный, самый красивый, я всё могу! Жалкие ничтожества, — приговаривал потный Падижон, осыпая себя мятыми банкнотами: — Все кругом дураки и бездари! Я! Я творец всего сущего! Я вас всех поимею, как только захочу! Я…
Вдруг Падижон замер. Не услышал, а почувствовал, как дверь его номера осторожно начала открываться. Он выскочил из ванной с револьверами в руках и начал садить с двух рук через дверь. За дверью завопили.
— А! Канальи! А! – хищно закричал голый Падижон, швырнул разряженное оружие на пол, схватил со стола ещё два револьвера и бросился к балкону, где была пожарная лестница.
— Он на лестнице! – слышал Падижон за спиной.
Он выбрался на черепичную крышу. Черепица нагрелась на солнце и жгла пятки. Падижон притаился за трубой. Над краем крыши показался человек, Падижон прицельно выстрелил почти в упор. Человек вскинул руки, словно удивляясь, исчез.
— А! Двадцать франков, месье, двадцать франков! Кто следующий? Ну!
Следующий высунул с лестницы на крышу руку и выстрелил полукругом вслепую. Да так удачно, что прострелил Падижону брюхо. Падижон взвизгнул, изумлённо потряс продырявленным куском жира:
— Мими Шантен!
Побежал по крыше.
Жители и прохожие улицы Риволи наблюдали, как по крышам домов скакал толстый нагой месье, а за ним гнались пятеро других месье, которые старались его пристрелить. У толстяка на заднице развевалась прилипшая купюра в пять франков и смешно тряслась маленькая писька при беге. Наконец бурый фонтанчик брызнул из спины убегавшего, он споткнулся, покатился вниз.
Падижон свалился на мостовую, тут же вскочил и залез в стоявший фиакр:
— Марсово поле! Набережная Бранли! Быстро!
— Но! – кучер хлестнул лошадь.
— Прибыли, месье, — через три минуты сообщил возничий.
— Браво! – Падижон отодрал с задницы пять франков и протянул за проезд.
Перебежав площадь, запыхавшийся Падижон начал стремительно взбираться на Эйфелеву башню. На третьем ярусе ворвался в ресторан, выпил стакан воды, совсем обессиленный направился к перилам. Но тут его уже поджидали. Падижон успел уложить двоих, которые, согнувшись пополам, смиренно скрючились у его ног. Третий бросился наутёк.
— А! А! – орал Падижон.
Две пули прошили его со стороны ресторана. Он откинулся на перила и отстрелял оставшиеся патроны наугад. Повернулся. Панорама летнего Парижа приятно радовала глаз. Извивалась как змея угловатая Сена, зеленели Елисейские поля, сверкнул купол Фонтана Невинных. Падижон забрался на парапет.
— Я! Я! Я владею миром! – восхищённо провозгласил он, расставив руки: — Небо и земля! Всё подвластно мне!
Ещё три пули поочерёдно пронзили изнурённого Падижона. Его писька безвольно дёрнулась.
— Как это… нехорошо …, — выдохнул Падижон и упал с башни.
— Я умею лета-а-а-а-ть…..
Тело шмякнулось рядом с месье Ламбаром, продавцом газет. Ламбар приподнял очки, изучая спустившийся свыше предмет.
— Что сообщает «Франс суар» о ценах на недвижимость? – приоткрыв глаз, спросил Падижон.
— Стабильно, — ответил Ламбар.
— Это прелестно, — констатировал Падижон, перевернулся на спину и смачно захрапел, скрестив руки на брюхе.

                                                   
                                                               ТИТРЫ: 

— Ещё хотите?
— Не хотим!
— Ну, ладно... 

Комментариев: 5
otpravitel
otpravitel
Был на сайте сегодня в 04:58
Читателей: 394 Опыт: 2483.72 Карма: 39.3234
все 98 Мои друзья